«Кинжал» (рассказ С. Долтмурзиева)

4 комментариев

Крепость Назрань — редут, заложенный генералом Ермоловым в 1817 году на реке Сунже в целях обеспечения Владикавказа от нападения мятежных чеченцев.

«Смирись, Кавказ — идет Ермолов!»

Но кавказцы не смирялись. Редуты и крепости приходилось закладывать всюду, где курились дымные сакли. На Кавказе что ни город — крепость, что ни станица — укрепление, что ни местечко —редут.

В 58 ом году крепость Назрань осаждали наибы Шамиля.

В 60-ом году ее пытались снести восставшие против русского правительства назрановские ингуши.*¹

Рядом с крепостью основали местечко того же названия, где поселили несколько ингушских семейств, известных своей лояльностью.

*ПРИМЕЧАНИЕ Восстание было жестоко подавлено. Руководители восстания: Арчаков Чалдырь, Горчханов Лурки и Султыгов Магомет повешены в крепости Назрань. Сейчас крепость Назрань приспособлена под лечебницу, обслуживающую больных крестьян ингушей. 

Сюда же выселили и семьи заслуженных русских унтеров.

Открыли казенку, открыли школу, где под страхом увольнения, запрещали учащимся говорить на родном языке и два раза в день требовали благоговейного пения «Славься, славься, наш русские царь».

На одном конце местечка высились стены царской твердыни, а на другой окраине помещался пост стражников для отбирания кинжалов у местных жителей.

Еще не так давно, в дни канувшего в вечность «доброго» старого времени я учился в Назрановской горской школе и благовейно пел «Славься, славься, наш русские царь».

В годы наивного детства, будучи школьником, я любил и царский гимн, и высокие стены крепости, и светлые петлицы бравых унтеров и разрисованную вывеску казенки, и лихую посадку казачьей джигитовки Назрановского поста.

Но больше всех я любил урядника Фильку.

Филька каждый день, перед закатом солнца приходил ко мне и брал меня с собою. Он вел меня засаду на крепости башни, у бугра, где nересекалось несколько дорог.

Притаившись за кустами, мы выжидали жертву. По этой доpoгe, проходящей, так сказать, под носом крепости, обычно проезжали мирные, безобидные жители, в редких случаях вооруженные только кинжалами.

Чуть слышался скрип приближающейся арбы, урядник настораживался. Быстро скинув с плеча берданку, он бросался к арбе с криком, стой, «гололобый».  Ошеломленный гололобый останавливал арбу; под наведенной на него винтовкой он покорно развязывал пояс и, посылая бессильные проклятия на родном языке, по адресу всех гяуров, как живых, так и мертвых, отдавал злополучный кинжал; жена ингуша причитывала под испуганный крик детей, и только одна флегматичная, ленивая кляча благодарно смотрела на нас — виновников ее временной, желанной передышки.

После одержанной на врагом победы Филька давал мне сигнал — подойти к арбе.

Непродолжительный торг, в котором я играл роль переводчика, приносил уряднику несколько гривинников или двугривенных, смотря по качеству отобранной трофеи, и кинжал возвращался владельцу.

Приблизительно такая же участь постигала следующих проезжих.

Когда наступали ночные сумерки, Филька, весело позвякивая серебром, направлялся к заманчиво светящимся окна казенки, а я, крепко держа в руках гривенник, бежал не мелочную лавчонку покупать орехи. Среди завистливых сверстников я был всегда ореховым королем. А поздно ночью сквозь сон, слушал песню пьяного Фильки, возвращающегося на пост:

Пыль клубится по дороге,

Слышны выстрелы порой —

То с набего удалого

Едут сунженцы домой и тд.

Но скоро один роковой случай положил конец нашей дружбе с Филькой.

Под левым обрывом крепости протекает река Назрановка. Однажды, купаясь в знойный летний полудень в этой речке, я сделался невольным зрителем кошмарной картины, разыгравшейся в нескольких шагах от меня.

Со стороны мельницы, расположенной недалеко от места купанья, шел юноша — ингуш. Его серая короткая черкеска, крепко перетянутая поясом чеканной работы, кавказские узорчатые ноговицы, и шитые золотом руками, не смеющей любить, а принужденной страдать красавицы — ингушки, его уверенная и порывистая походка, его не по летам мужественный и гордый вид навсегда остались в моей памяти. Он был, повидимому, одним из многих того времени, которые в бесконечной неудовлетворенности, при виде человеческих несправедливостей, не уживались в рамках общественной жизни с ее ненормальностями и неправдами и, уходя в ряды абреков, терроризировали и всех и вся, пока не складывали своих буйных голов в смертельной схватке с врагом.

И, вот, с таким противником наедине, в глухом, безлюдном месте, встретился Филька, подошедший в этот момент к речке поить коня. Конечно, юноша не стал бы противником урядника, если бы он не был задет за самое живое, дорогое для него. От него потребовали, по его понятию, неисполнимое, позорное, оскорбительное для горца. От него, Филька, наставив ему на грудь винтовку требовал кинжал старинной, дедовской чеканки, доставшийся ему на память от отца. Ловким и быстрым ударом отбросил юноша от груди наведенное дуло винтовки, схватил левою рукою противника за горло и обнажил правой кинжал. С такой же поспешностью проделал тоже самое и враг.

Вся вековая ненависть, так жестоко и крепко созданная между казаками и горцами, выражалась в их злобных, налитых кровью глазах. Никто не хотел уступать. Каждый следил за движением другого. Наступила роковая минута. Над обрывом реки показалось несколько постовых стражников. Их тревожные крики погубили юношу. Он на миг оглянулся туда, откуда раздались крики. Тем временем Филька быстро вырвался из рук противника и привычным движением вскинул винтовку.

Жестокая пуля урядника сразила юношу на смерть...

Через несколько дней Филька опять пришел за мною. Он был пьян и слегка покачивался.

На этот раз, как ни соблазнительны были гривенники и орехи, я отказался идти с ним. Мы расстались навсегда, расстались непримиримыми врагами.

С тех пор я возненавидел и высокие стены крепости, и светлые петлицы бравых унтеров и пьяную джигитовку постовых стражников, а больше всего урядника Фильку.

Когда, год спустя, я услышал о том, что Филька убит в стычке с абреками, я в первый, а может быть, и в последний раз в жизни обрадовался смерти человека.

Конец.


JH: Этот рассказ на основе событий, свидетелем которых был сам автор, опубликовали в 1927 году в газете «Сердало». В то время поощрялась критика царских времен, на противопоставлении которой советская власть и получала поддержку от горцев. Пользуясь этим, наши авторы могли писать правду о прошлом. Но мы сегодня уже знаем, что советская власть оказалась врагом пострашнее.

В «Кинжале» Долтмурзиев отразил ту подавляющую атмосферу, что была в ермоловскую эпоху в Ингушетии: как ломали дух, ассимилировали ингушей, а также стравливали народы.

В конце рассказа автор говорит, что в первый и последний раз обрадовался смерти человека, и насколько это искренне сказано можно понять по его биографии. Будучи рожденным в семье военных, Сулейман Долтмурзиев выбрал другой путь — стал врачом. Был главным врачом Назрановского района, главврачом в больнице Владикавказа и других местах. 

¹ Восстание в Назрани было в 1858 году.

4 Комментариев


  • Популярные
  • По порядку